Пёс по кличке Разрушитель. Глава 1

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

У большинства романов есть начало, середина и конец.

У этого — нет.

Зато к нему прилагается саундтрек.

Свинья, укравшая мою собаку, не понимает, что она со мной сделала.

АДОЛЬФ ГИТЛЕР (1889—1945), 1917

Тот, кто сказал, что за деньги счастья не купишь, просто отоваривался не в тех магазинах.

ДЖОН БОН ДЖОВИ (1962—), 1995

НЕНАВИЖУ ПСОВ

Я нынче ненавижу псов, Их дерзость мне претит. Вильяньем их тупых хвостов Уже по горло сыт! Когда меня мой "лучший друг" В момент бритья толкает вдруг: "Гулять, мой раб, ведь ты готов!" — Я ненавижу псов!

Я нынче против сигарет, Они меня убьют. В удушьи еле говорю, И легкими плюю. Скорее дайте кислород, Трахею режьте — он умрёт, Один ответ: “Надежды нет”. Я против сигарет.

Я против пива в эти дни, Похмелье — это ад. Достали мелкие долги, А трубы всё горят. Дешевый «Фуллер» насолил, Нутро кипит — мне свет не мил. На клапан давит, мочи нет. (Убегает в кусты) Я пиво разлюбил.

Удачу ненавижу я — Но, впрочем, как всегда, Лишь наглым достается приз, А кротким никогда. В обносках, худ я, как скелет, Дейв Джонс пришел за мной. Любви как не было, так нет. Удача — ты отстой!

Я также ненавижу туалетную бумагу, но, впрочем, это уже совсем другая история...

А пока что...

ОСОЗНАНИЕ СТАРИНЫ СЭМА СПРАУТА

Погода стояла такая, словно сам Господь Бог разгневался не на шутку. Лило как из ведра. Дождь барабанил по окну гостиной, наполняя комнату тем самым жутким звуком, который издают телевизоры, когда заканчиваются все передачи. Тот самый жуткий звук, от которого просыпаешься, если задремал в кресле, и никак не можешь понять, где находишься.

Его называют «белым шумом». Что невольно заставляет содрогнуться при мысли о том, на что же похож тогда «черный шум».

Старина Сэм Спраут дождя не слышал. В его слуховом аппарате сели батарейки. Сэм об этом не догадывался: он просто решил, что в последнее время в мире стало как-то тише. Что, впрочем, было не так уж плохо, учитывая обстоятельства.

Сэм сидел в кресле перед телевизором. Никакого белого шума из телевизора не доносилось. Потому что телевизор Сэма сломался. Регулятор громкости начал барахлить, Сэм как следует потряс телевизор, и в итоге телевизор приказал долго жить.

Так что смотреть его Сэм больше не мог.

Впрочем, Сэма это не особенно волновало. Больше всего его сейчас занимало то, что покоилось на персидском пуфе, на равном расстоянии между креслом и телевизором. Его левая нога. Конечно, правую ногу Сэм тоже весьма уважал. Никаких предрассудков у него на этот счет не было: нога есть нога, левая или правая — какая разница? Отдавать предпочтение одной перед другой было бы абсурдно, но в данный момент Сэма по-настоящему волновала именно левая.

Потому что она была вся в бинтах.

Его левая нога была серьезно повреждена.

Судьба нанесла старине Сэму Спрауту еще один удар, причем на сей раз — ниже пояса. Сэму было не привыкать к несчастным случаям и травмам. Неудачи преследовали его всю долгую жизнь. Мальчишкой он коллекционировал неприятности так же, как другие собирают птичьи яйца. К десяти годам он успел по нескольку раз переломать себе почти все кости и переболеть таким количеством детских недугов, что врач каждую пятницу приводил к нему домой студентов-медиков — проверять их навыки диагностики.

Сэм был единственным ребенком за всю долгую и достойную историю Брентфорда, умудрившимся дважды подхватить бери-бери. Всякий раз, когда в округе вспыхивала эпидемия, экстренным службам не приходилось долго искать эпицентр.

Однако в шестнадцать лет болезни Сэма вдруг как рукой сняло. Это стало неприятным потрясением для его лечащего врача, который сколотил неплохое состояние на демонстрации своего пациента и даже написал о нем два романа-бестселлера.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — осведомился он у юного Спраута.

— Лучше не бывает, — ответил Сэм.

Доктор Кинн, а именно так звали эскулапа, пролистал медицинский справочник.

— Возможно, он подхватил какую-то доселе неведомую болезнь, чьи симптомы проявляются в виде идеального здоровья, — изрек он, обращаясь к миссис Спраут и втайне гадая, не является ли это первым в истории задокументированным случаем синдрома Кинна.

Перед его мысленным взором уже проплывало его имя, набранное крупным жирным шрифтом в заголовке статьи на всю полосу в журнале «Ланцет». Это был, несомненно, его Тот Самый Шанс.

Но увы, не сложилось.

Шли недели, а Спраут крепчал. Золотуха заглохла, чесотка канула в Лету. Язвы укротились, бубоны изгнались. Цинга пошла ко дну, траншейная стопа отступила. Он буквально освободился от проказы. И так далее.

Даже водянка родом из Ганы сошла на нет.

— Сегодня я чувствую себя еще здоровее, чем вчера, — твердил он врачу.

— Боюсь за его жизнь, — заявил великий эскулап матери Спраута. — Никто не должен быть настолько здоров.

Утром в день своего семнадцатилетия сияющий Спраут открыл входную дверь и обнаружил на пороге троих полицейских. С собакой. Пса звали Принси.

— Вы Сэмюэль Оливер Спраут, проживающий по адресу Моби Дик Террейс, дом четыре? — спросил один из полицейских. (Тот, что слева, а не тот, что с собакой).

— Так точно, — ответил Сэм. — И чувствую я себя просто отлично.

— В таком случае вынужден предупредить: всё, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательств в суде.

Мойры, целый год ломавшие голову над тем, как бы еще поиздеваться над Сэмом, по-видимому, пришли к консенсусу. Теперь Сэму предстояло испить чашу страданий, сопутствующих незаконному аресту.

— Но я же ничего не сделал! — запротестовал он, когда стражи порядка потащили его к «Черной Марии».

— В чем, собственно, меня обвиняют? — продолжал он в манере, не чуждой Францу Кафке. — Те, кто лишает свободы других, сами ее не заслуживают, — заключил он. — Цитирую Авраама Линкольна, — добавил он для справки.

Где-то на следующий день — то есть уже после дня рождения Сэма, из-за чего он, разумеется, пропустил свою вечеринку, — его отпустили. Полиция сообщила, что произошла досадная канцелярская ошибка: на самом деле они искали некоего Сэма О’Спраута, печально известного децеребратора младенцев и виртуоза игры на Хаммонд-органе. Сэмюэла Оливера Спраута поблагодарили за содействие, и он вернулся домой на раме велосипеда одного из констеблей. (Этим констеблем был тот самый, что пришел с собакой, но велосипед он одолжил у своего напарника — того самого, который не выносил Спрауту предупреждение).

— Прошу прощения за всю эту неразбериху, — сказал констебль, высаживая Сэма у калитки. — Смех, да и только, верно?

— Нет, — отрезал Сэм. — Не думаю. А как насчет всего этого? — Он обвел рукой себя самого, привлекая внимание констебля к ссадинам и порезам на голове, к тяжелым синякам, полученным в ходе того, что ему любезно назвали «рутинным допросом». Клочья грязной ткани, болтавшиеся выше левого колена, еще совсем недавно были полноценной штаниной.

— Сожалею, — отозвался констебль, пожав плечами как ни в чем не бывало. — Полагаю, в море случаются вещи и похуже. Хотя, разрази меня бог, не могу представить, что именно. А теперь проваливайте, сэр, не то заберу вас за бродяжничество.

— Большое спасибо. — И Сэм поплелся в дом.

— А куда делась вся мебель? — спросил он мать.

— Пока тебя не было, заглядывали грабители, — бодро ответила его матушка. — Один из них играл на Хаммонд-органе.

Сэм пробормотал: — Я просто счастлив, что Мойры, которые целый год меня в упор не видели, снова решили уделить мне всё своё безраздельное внимание.

— Не стоит так говорить, милый, — посоветовала мать. — Твой отец как-то раз сказал нечто подобное, и погляди, что с ним сталось.

Сэм заглянул в аквариум.

— Папа сегодня ел свои муравьиные яйца? — спросил он.

* * *

Но всё это было давным-давно.

Удивительно давно.

Сэму Спрауту, который сейчас сидел в своем видавшем виды кресле, озабоченный своей забинтованной левой ступней, было восемьдесят семь. Да-да, восемьдесят семь лет.

А это почтенный возраст, и это факт.

Никто из тех, кому довелось наблюдать за бедствиями, преследовавшими Сэма всю жизнь, словно верный пёс Принси, не мог даже помыслить, что такое долголетие вообще возможно. Раз за разом Мойры обрушивали на Сэма такие напасти, которые давно бы сокрушили любого обычного смертного.

Но старина Сэм Спраут не был обычным смертным. Не обычным смертным он был. О нет.

— В последнее время дела шли не так уж плохо, — заметил Сэм, потянувшись за своей трубкой из вишневого дерева и случайно смахнул табакерку с каминной полки прямо в ревущий огонь.

Подобные мелочи Сэм списывал на чистую случайность. «В последнее время я заметил явное послабление по части неудач, словно Мойры начали смягчаться».

Грузовик, проезжавший мимо парадной двери, тряхнул дом так, что фотография Королевы-Матери с её автографом, принадлежавшая Сэму, сорвалась со своего почетного места на стене в гостиной и разлетелась осколками на выложенном красной плиткой полу. Разумеется, Сэм этого не услышал — точно так же, как не услышал собственного голоса. Но это произошло. Что, возможно, отвечает на ту самую загадку о дереве, падающем в лесу, когда вокруг никого. А может, и нет.

— Думаю, всё дело в моей левой ступне, — сказал Сэм. — На самом деле, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь.

Сэм с трудом поднялся из кресла и заковылял к окну. Дождь прекратился. Но поскольку Сэм не слышал шума дождя и, следовательно, даже не знал, что тот шел, то и не был особо готов к последствиям.

Зато мог наблюдать, насколько сильно затопило цокольный этаж. И как досадно, что он не убрал белье с веревок. Или не накрыл велосипед. А еще забыл пирог на столе в саду.

Двое стиляг отвинчивали медные цифры с ворот дома Сэма. Соседский пёс по кличке Принси закапывал зародыш поросёнка в цветнике Сэма.

Очередной обычный день.

— Для кого-то это просто очередной день, — пробормотал Сэм, — но не для меня. — Он опустил взгляд на новую лужу, разлившуюся под окном. — Не для меня и моей забинтованной ноги. Забинтованной ноги, в которой скрыты все ответы. Уж это точно, Господь свидетель.

Старина Сэм, прихрамывая, направился на кухню. Когда он проходил через гостиную, осколки стекла от портрета Королевы-Матери пробили подошву его правой тапочки и вонзились в пятку.

Старина Сэм проигнорировал боль; в этот момент его совершенно не интересовала правая нога. Ему было глубоко плевать на свою правую ногу. Правая нога не имела значения. Она была лишней.

Разумеется, она была полезна, чтобы на ней передвигаться. Но Сэм об этом не задумывался.

— История моей забинтованной ноги определенно подложила бы свинью всем Пикассо, если бы когда-нибудь предстала перед публикой в виде Уорхола, — сказал он. Не то чтобы его разум блуждал где-то в облаках, просто он не слышал собственных слов.

Сэм проковылял на кухню и принялся шарить в холодильнике. Он искал пинту свежего молока.

Холодильник каким-то образом оказался отключен от сети, и поток ядовито-зеленой воды выплеснулся на продырявленную тапочку Сэма, начав пропитывать бинты, которыми была обмотана его загадочная ступня. По кухне поплыл тошнотворный запах гниющих овощей. Сэм не мог этого не заметить.

Он принялся искать кастрюльку, у которой сохранилась хотя бы одна ручка, и такую же чашку. Осторожно проверив их на прочность и убедившись, что они выдержат еще как минимум один заход, он плеснул относительно свежее молоко в чашку, а из нее перелил в кастрюльку, которую и водрузил на газовую плиту.

— Все те, кто осмелится Дали-катничать с потусторонним, поймут, как важно быть Эрнстом, когда откроется вся правда о моей забинтованной ноге, — проговорил Сэм, включая газ.

— Моя забинтованная нога станет объектом поклонения. Что-то вроде Тулуз-Лотрекской плащаницы, — добавил он, тщетно разыскивая сахарницу. — Пожалуй, сегодня обойдусь без сахара.

Кофе закончился еще вчера, но приходящая помощница пренебрегла пополнением запасов, предпочтя вместо этого скрыться с его серебром. — Пожалуй, обойдусь и без кофе, — добавил Сэм, удивляясь, куда подевались все ложки.

Он не стал тратить время на поиски банки для печенья. Хотя вещь это была превосходная — с фотографией Королевы-Матери и прочими украшениями, — но в последний раз, когда Сэм ее открыл, внутри оказался живой скорпион. Теперь Сэм предпочитал с печеньем не связываться.

Сэм вытащил из кармана жилетки коробок спичек и открыл его. Вверх дном. Спички рассыпались по кухонному полу. Старина Сэм загадочно улыбнулся, достал свой «Ронсон» и крутанул колесико.

«Плинь» — отозвался кремень, падая следом за спичками.

Сэм продолжал улыбаться. Он снял электрическую зажигалку на аккумуляторах со специального гнезда рядом с плитой, поднес ее к конфорке и нажал на кнопку.

Газ вспыхнул.

Загадочная улыбка Сэма сменилась торжествующей. — Я знаю то, что знаю, — проговорил он, постучав зажигалкой по носу и едва не выколов себе глаз. — И скоро все узнают то, что известно мне. И тогда они кое-что поймут. О да.

Сэм вернулся в гостиную, к уюту своего кресла и пуфика.

— Я должен написать архиепископу Кентерберийскому, премьер-министру, президенту Соединенных Штатов и Королеве-Матери, — рассуждал Сэм. — А еще Дэмиену Хёрсту. То, на что я наткнулся — в физическом и метафизическом смысле этого слова, — имеет столь огромное значение, что все должны об этом знать. Кто бы мог подумать, — продолжал Сэм, — что все население земного шара, каждый мужчина, женщина и ребенок любой расы, цвета кожи и вероисповедания — рабы невидимой расы ментальных паразитов? Кто бы мог поверить, — вопрошал Сэм, — что голоса, вопящие в головах маньяков, — это голоса тех самых злых сущностей? Кому могло прийти в голову, — задавался вопросом Сэм, — что все это откроется мне при помощи моей левой ступни?

Сэм покачал седой головой и внимательно изучил забинтованную конечность. Зеленая вода из холодильника придала ей некую таинственность. Вокруг ноги сияло некое подобие нимба.

Сэм снова покачал головой.

— Я начинаю верить, — заявил он, — что вся моя жизнь была лишь сценой, подготовленной в ожидании выхода этой забинтованной ноги. Возможно, именно поэтому Мойры так скверно со мной обходились.

Сэм вспомнил библейского Иова. Бог обошелся с ним довольно скверно, но в конце концов всё закончилось как нельзя лучше.

— Я прошел испытание и был найден не слишком легким, — заявил Сэм, который уже давно не вставлял в свой монолог имена художников. (Не считая Дэмиена Хёрста, конечно, но Сэм всерьез намеревался ему написать.) — А значит, я докажу, что мир заблуждается, а я — Фрэнк Ллойд Райт.

И именно в этот момент старина Сэм Спраут пришел к тому самому осознанию, которое и дало название этой главе.

Он понял, что был избран.

Что все его страдания имели лишь одну причину.

Что только он, и никто другой, мог всё изменить. Причем очень легко.

— Да! — Сэм вскочил с кресла. — Конечно! — заорал он, и лицо его озарилось светом прозрения. — Я точно знаю, что должен сделать, и точно знаю, как именно!

Но больше он ничего не сказал.

Что, впрочем, неудивительно.

Рассказать о том, что произошло дальше, — значит констатировать очевидное. Все улики были на виду. Если что-то и вызывает удивление, так это тот факт, что старина Сэм успел сказать всё вышесказанное прежде, чем случилось неизбежное.

И объяснять, что это за «неизбежное», — опять же, значит констатировать очевидное.

Описывать, как молоко убежало, залив пламя, как газ заполнил кухню, проник в столовую, затем в коридор и, наконец, добрался до ревущего камина в гостиной в тот самый миг, когда старина Сэм Спраут достиг космического просветления, — значит в очередной раз констатировать очевидное.

А никто из нас этого не хочет.

Правда?

Мойры выставили Сэму окончательный счет.

Старина Сэм Спраут открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос, сорвавшийся с его губ, был чужим. Это был мрачный, грубый, утробный звук. Словно вой чудовищной гончей. Звук, который наверняка и был тем самым пугающим черным шумом. И этот шум сложился в одно слово.

И слово это было: РАЗРУШЕНИЕ.