Пёс по кличке Разрушитель. Глава 2

Если бы задние ноги мула обладали такой же пропорциональной силой, как у собачьей блохи, он мог бы отшвырнуть человека среднего роста на 33 мили, 1004 ярда и 21 дюйм.

Г. А. ХЕНТИ (1832–1902), «Те другие животные», 1891 г.

ДЫРКА В БОТИНКЕ

Ну вот, снова дырка в ботинке, Подошва лопнула посерединке. А так хорошо на картинке Смотрелись ботинки мои.

И вот уже верх истрепался, Хотя таким прочным казался. Я лучше бы дома остался, Чем в этих обносках ходить.

Подмётка сгнила и истлела, И рвутся шнурки то и дело. Мне всё это так надоело, Что хочется волком завыть.

Эх, жаль, не купил мокасины, Их грызть постеснялась бы псина, И в них не увязнешь в трясине, И дешево их раздобыть.

Черт с ним, босиком прогуляюсь (Хотя и в дерьмо наступить опасаюсь). С судьбой этой просто смиряюсь, И вам обещаю не ныть.

Благодарю за внимание.

МЕГАФОНЫ И МАРЛЯ

От чего именно умер старина Сэм Спраут, так и не выяснили. Но что бы это ни было, это явно было смертельно.

Внук доктора Кинна заполнил свидетельство о смерти. «Естественные причины, — написал он, — возможно, осложнения, вызванные синдромом Кинна».

Вот, собственно, и всё.

Почти всё, но не совсем.

На похороны пришло всего четверо скорбящих.

Дэнни Орион, Мармсли, Большой Фрэнк и Малыш.

И пришли они вовсе не из любви к старине Сэму Спрауту. Они пришли из-за денег. И их ждало разочарование.

Многих других тоже ждало разочарование, но эти «многие другие» предпочли остаться дома в день похорон старины Сэма, потому что шёл дождь и они не хотели простудиться. Если уж им суждено было испытать разочарование, рассудили они, то, по крайней мере, они перенесут его в добром здравии.

Причина грядущего разочарования была проста: старина Сэм умер без гроша в кармане. А воспринимали это все так остро лишь потому, что каждый из них в тот или иной момент давал взаймы, ссужал или одалживал старине Сэму денег.

Старина Сэм Спраут скончался, оставив после себя долги поистине ошеломляющих масштабов. Как один человек умудрился задолжать стольким людям — это был как раз тот вопрос, который мог бы вдохновить покойного легендарного Уинстона («мои серебряные кроны по-прежнему стоят всего пятьдесят пенсов») Черчилля на то, чтобы перетасовать слова и выковать из них речь. Не имея собственного счастья, старина Сэм всю жизнь кормился за счет чужого.

Стоило какому-нибудь счастливчику сорвать баснословный куш на собачьих бегах или получить небольшой выигрыш по премиальным облигациям, как тут же, словно Дух Прошлого Рождества или нечто подобное, возникал Сэм Спраут, готовый отщипнуть себе кусочек от чужой удачи.

Когда Дэнни Орион озолотился на рождественском розыгрыше в пабе «Усохшая голова», кто, по слухам, обронил: «Некоторым из нас было бы куда веселее встретить Рождество, будь у нас хоть фунт-другой, чтобы положить на пустой стол скромное подношение для жены и шестерых детей»?

А когда скончался дядя Мармсли, оставив после себя знаменитую Коллекцию Оловянных Кружек Дядюшки Мармсли, кто сказал: «Некоторые из нас вынуждены пить из треснувших эмалированных кружек, да и то только воду»?

Или тот случай, когда Большой Фрэнк срубил сотню в национальной лотерее: «Слезы наворачиваются, что не могу угостить тебя пинтой пива, чтобы поздравить, — не одолжишь десятку, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки?»

И так далее, и тому подобное. Угадайте с трех раз.

Хуже всего было то, что старина Сэм всегда с таким жаром клялся вернуть долг, что ни у кого не поворачивался язык потребовать деньги назад. Поэтому, когда он сошел — или спрыгнул, или был вытолкнут — в общем, покинул земную юдоль, те, кто пришел проводить его в последний путь, да и многие другие, чувствовали, что старина Сэм Спраут унес с собой в могилу частичку их самих, и что вернуть её обратно вряд ли удастся.

Четверо скорбящих стояли у края могилы, по двое с каждой стороны. Они только что опустили старину Сэма вниз. Носильщики гроба прятались под навесом церковной паперти, покуривали и предавались философским размышлениям о том, почему среди работников похоронных бюро так много некрофилов. Дождь лил как из ведра, а мочить свои цилиндры ради такого приживалы и нахлебника, как Сэм Спраут, они не собирались.

Дэнни Орион вздохнул, шмыгнул носом и сдул капли дождя с кончика носа.

— Если я не ошибаюсь, — сказал он, — там покоятся мои пятьдесят фунтов.

— И дядино олово, — добавил Мармсли, — которое Спраут, подобно алхимикам древности, умудрился превратить в золото.

— Поэтично, — отозвался Большой Фрэнк. — И до слез обидно.

— Если бы я получал по фунту за каждый фунт, который одолжил этому старому ублюдку, — сказал Малыш, — то вернул бы все свои деньги и меня бы здесь вообще не было.

Трое других согласно кивнули. С этим не поспоришь.

— Как думаете, что он оставил в завещании? — спросил Дэнни.

Мармсли покачал промокшей головой.

— Ни гроша, — ответил он. — По дороге сюда я столкнулся с его поверенным. Бедняга просто в ярости. Оказывается, Спрауту удалось набрать кредитов в трех разных строительных обществах, заложив свой дом и назвав домовладельцем самого поверенного.

— Разве такое возможно? — удивился Большой Фрэнк, чья мать была домовладелицей.

— Спрауту удалось. Всё перезаложено по три раза, денег не осталось вовсе. Правда, поверенный упомянул одну странную деталь. Сказал, что Спраут скончался, сжимая в руке листок бумаги, на котором было нацарапано несколько последних слов.

— Прошение о подаянии? — спросил Дэнни.

— Нет. — Мармсли снова слегка покачал промокшей головой. — Там просто было написано: ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА.

Над открытой могилой пронеслось синхронное пожатие плеч.

— Полагаю, это должно что-то значить, — заметил Малыш, — раз уж написано такими заглавными буквами.

— Теперь мы этого уже никогда не узнаем, — сказал Большой Фрэнк.

— Тайна ушла вместе с ним, — добавил Мармсли.

— Мертвецы не рассказывают сказок, — изрек Малыш.

— Заставляет задуматься, — отозвался Дэнни Орион.

* * *

В кафе «Перо» они сидели, болтали и капали на линолеум.

— Что меня озадачивает, — сказал Большой Фрэнк, прихлебывая чай, — так это то, зачем мы вообще поперлись на эти похороны.

— Мне помнится, это была идея Мармсли, — сказал Малыш.

Мармсли выдавил из себя болезненную улыбку.

— Он мог оставить нам что-нибудь в завещании. Я подумал, что нам стоит отдать последний долг уважения, даже если самого уважения у нас не было ни капли.

Большой Фрэнк отпил еще чаю.

— Если бы ты заикнулся о встрече с поверенным до того, как мы вынесли гроб Спраута из церкви, мы бы оставили тебя отдавать свою липовую дань уважения в гордом одиночестве.

— Простите, — сказал Мармсли. — Но я просто люблю похороны. В них есть что-то такое окончательное. Они по-настоящему говорят: «Конец. На этом всё».

— Вовсе не обязательно, — заметил Дэнни. Он размышлял. Дэнни постоянно размышлял, буквально каждую минуту. Сейчас он особенно усердно думал о записке со словами «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА», начертанными заглавными буквами. Дэнни всегда хотел завести собаку, но ни его мама, с которой он когда-то жил (а ныне она сожительствовала с продавцом стеклопакетов в Сторрингтоне), ни тетя Мэй, у которой он жил сейчас (и которая мечтала, чтобы он наконец съехал), не разрешали ему этого.

Дэнни с радостью снял бы жилье и завел собаку, но денег у него не было.

Очень жаль, что старина Сэм не оставил ему ни гроша.

— Что не обязательно? — переспросил Мармсли, который понятия не имел о нескольких абзацах текста выше.

— Не обязательно на этом всё, — ответил Дэнни.

— Поясни, — прохлюпал Большой Фрэнк.

И Дэнни пояснил.

— Старина Спраут не мог умереть без гроша, — сказал Дэнни. — Он всю жизнь занимал у людей деньги и остался должен всем подряд, но куда же он их девал? Похоже, он их вообще не тратил, жил в фактической нищете.

— Как в виртуальной реальности? — спросил Малыш.

Дэнни проигнорировал его вопрос.

— Если Спраут закладывал свой дом трижды, значит, где-то должна быть припрятана куча денег.

— Теперь мы этого уже никогда не узнаем, — сказал Большой Фрэнк.

— Тайна ушла вместе с ним, — добавил Мармсли.

— Мертвецы не рассказывают сказок, — изрек Малыш.

— А я бы не был в этом так уверен, — отозвался Дэнни Орион.

* * *

Мадам Лорретта Рун обладала, среди прочих достоинств, даром посткогниции. Она умела предсказывать прошлое. Дар был примечательный, но пока еще не доказал своей подлинной ценности. Мадам неплохо зарабатывала на викторинах и тех жутких конкурсах на общую эрудицию, что проводят в пабах, но совсем не об этом она просила, когда продавала душу дьяволу. Вероятно, вышла какая-то канцелярская ошибка.

В последнее время она взялась за спиритические сеансы. Это имело «ограниченный успех», что, как мы все знаем, является эвфемизмом для «полного отсутствия успеха».

Контакт с мертвыми всегда был штукой непростой. Когда-то это называлось некромантией и не одобрялось церковью. Сегодня это называется спиритизмом, и у него есть собственная церковь. Беда всегда заключалась в одном — стоило связаться с дорогими усопшими, как выяснялось: им решительно нечего сказать.

Мадам Лорретта, которая набивала руку, посещая местную спиритическую церковь, считала, что именно этот факт доказывает подлинность всей этой затеи. Большинству людей и при жизни-то сказать было нечего, так с какой стати ожидать, что после смерти они вдруг обретут красноречие?

Но, как уже было сказано, пока что она добилась лишь «ограниченного успеха». Так что она довольствовалась имитацией, пока не овладеет техникой в совершенстве. Ее дар посткогниции пришелся здесь как нельзя кстати.

Внушительная дама весом в добрых шестнадцать стоунов, мадам Лорретта вершила дела в «Святая святых» особняка Утре-Лодж, дом тридцать семь по Спрайт-стрит. Здесь, обычно облаченная в несколько ярдов черного жатого бархата, она уже успела заработать репутацию человека со связями «на той стороне». Она была близкой подругой Мэй, тетушки Дэнни, которая частенько о ней заговаривала.

Мадам Лорретта дремала на оттоманке, когда в парадную дверь постучали. Она проснулась и позвонила в маленький медный бирманский колокольчик. На звук явилась ее помощница, мисс Дорис Чапел-Хатпег — маленькая анемичная женщина, в которой не было ровным счетом ничего примечательного, кроме разве что слегка забавной фамилии[1]. Они с мадам Лорреттой вместе отбывали срок в Холлоуэе за правонарушения еретического характера — преступления, которые до сих пор подпадают под действие в остальном отмененного Закона о колдовстве 1572 года.[2]

— У парадной двери четверо молодых людей, — сказала мадам Лорретта. — Торчат там уже минут десять.

— Ну так мне никто не сказал.

— Говорю тебе сейчас, дорогуша.

— Хммф!

Это сложное искусство — «хммф!». Большинство людей так и не могут им овладеть. Им под силу «хм!» или даже «пф!», но по-настоящему убедительное «хммф!» в наши дни встретишь нечасто. Мисс Чапел-Хатпег довела его до совершенства. Она прошагала по коридору и, издав очередное «хммф!», открыла дверь.

На пороге стояли четверо молодых людей: один выглядел крайне серьезным, другой — изрядно встревоженным, а двое остальных едва сдерживали ухмылки. Серьезным был Дэнни, встревоженным — Мармсли, а оставшимися двумя — Большой Фрэнк и Малыш.

— Мадам Лорретта Рун? — спросил Дэнни.

— Нет, — отрезала Дорис Чапел-Хатпег.

* * *

— Мы ошиблись адресом, — сказал Мармсли. — Пойдемте домой.

— Сдрейфил, — хмыкнул Большой Фрэнк, сделав характерный жест.

— Это заигрывание с неведомыми силами, — Мармсли перекрестился.

— А мадам Лорретта принимает посетителей? — спросил Дэнни.

— По какому вопросу?

— Мы ищем медиума, — сказал Дэнни. Большой Фрэнк, для которого слово «медиум» означало нечто среднее между большим и малым размерами и потому не имело никакого смысла при выборе рубашек, добавил: — Мы пришли пообщаться с мертвыми.

— В таком случае вы по адресу. Прошу за мной.

Четверо молодых людей двинулись за Дорис; Дэнни подталкивал перед собой упирающегося Мармсли. Большой Фрэнк, замыкавший шествие, прикрыл входную дверь.

«Святая святых» особняка Утре-Лодж располагалась в задней комнате, по размеру и форме точь-в-точь как та, где когда-то обитал покойный Сэм Спраут. Что, впрочем, мало что проясняет, поскольку описания первой не приводилось.

Пол был застелен бесцветными килимами, стены украшали гармонирующие с ними гобелены, призванные заглушать любые звуки внешнего мира и приманивать потусторонние. Над камином из дерева нейтральных тонов висела табличка с претензией на юмор: «По этому адресу можно связаться с Элвисом Пресли». Шесть невзрачных стульев осаждали стол в центре комнаты, который, впрочем, не стоил затраченных усилий. Рядом с занавешенным окном стояла большая оттоманка, а на ней восседала медиум больших размеров. Там и сям по всей комнате были расставлены горшки с цветами.

Все это было залито «атмосферным светом», что означало — в комнате было полутемно.

Большой Фрэнк заприметил мадам Лорретту и принялся заправлять рубашку. Это был его типаж женщины.

Мадам Лорретта поднялась и перенесла свою тушу на стул, ближайший к камину (и самый дальний от двери). Она улыбнулась Дэнни:

— Вы понесли утрату?

— Все мы, — ответил Дэнни. — Но надеемся возместить ее.

— Вы понимаете, что за мои услуги полагается небольшая плата?

— Насколько небольшая? — спросил Дэнни.

— Десять фунтов, — ответила мадам Лорретта.

— Да ну на фиг, — буркнул Малыш.

— Это всего по два с половиной фунта с каждого, — пояснил ему Дэнни. — Нужно вложиться, чтобы нажиться.

— Я в деле, — сказал Большой Фрэнк.

Мармсли промолчал.

— Десять фунтов, без проблем, — сказал Дэнни.

— Деньги вперед.

Среди всеобщего ворчания мелочь сменила владельцев.

— Прошу, присаживайтесь.

— Премного благодарны.

Мисс Дорис Чапел-Хатпег вышла из комнаты. Парни расселись: Дэнни и Мармсли — справа от мадам Лорретты, Большой Фрэнк и Малыш — слева (разумеется, если смотреть со стороны двери. Если же смотреть от камина, то наоборот, но на суть дела это почти не влияло).

— Мы все должны положить руки на стол, — сказала мадам Лорретта, — ладонями вниз, соприкасаясь мизинцами. Когда круг замкнется, я попытаюсь установить связь с миром духов.

— О-о-о, — отозвался Малыш тоном, в котором сарказма было хоть отбавляй.

— Тсс! — цыкнул на него Большой Фрэнк.

— Благодарю, — сказала мадам Лорретта.

— Вы во сколько сегодня заканчиваете? — спросил Большой Фрэнк, но ответа не последовало.

Мадам Лорретта произнесла:

— Мне нужна тишина.

При слове «тишина» свет стал еще тусклее, а из-за горшка с аспидистрой донеслись тоскливые звуки скрипки. Большой Фрэнк, пребывавший в настроении впечатлиться чем угодно, весьма впечатлился.

— Я должна сосредоточиться, — промолвила та, что вознамерилась беседовать с мертвыми.

Четверо ее промокших гостей щурились, пытаясь разглядеть друг друга в густых сумерках. Мармсли неловко заерзал в своих твидовых брюках.

— Я хочу в туалет, — прошептал он.

— Тихо!

Свет погас окончательно, а музыка загремела так, что заложило уши.

— Я просила потише, черт побери! — взвизгнула мадам Лорретта.

Свет немного прибавился, а музыка стихла.

— Простите! — донесся приглушенный голос Дорис.

Мадам Лорретта откинулась на спинку стула и закатила глаза — то самое жуткое зрелище, столь популярное среди тех, кто «обладает даром».

— Мой двоюродный дедушка Малыш делал точно так же, — прошептал Малыш, — правда, потому, что его ранило в голову под Ипром.

— Ш-ш-ш, — зашипел Большой Фрэнк.

— Нечего на меня шипеть, я свои два с половиной фунта выложил. Могу и постебаться, если захочу.

— Я тебе врежу, — пообещал Большой Фрэнк.

Малыш прикусил язык.

— Я чувствую присутствие! — Мадам Лорретта еще глубже сползла на стуле, нагнав страху на Мармсли. — Кто-то здесь, кто-то здесь.

— Это старина Сэм Спраут? — спросил Дэнни.

— Возможно.

— Простите?

— Возможно ли, чтобы это был не он?

— Это мог бы быть Элвис, — прошептал Малыш. — Ой, — добавил он.

— Придержи язык, — сказал Большой Фрэнк.

— О! — воскликнула мадам Лорретта. — О! О! О!

— Боже правый, — пробормотал Мармсли. — Гляньте на её лицо.

Спутники поглядели. Зрелище было не из приятных. Лицо мадам Лорретты, казалось, проходило через то, что киношники (и вполне справедливо) называют «перекрестным наплывом».

Черты её лица менялись, превращаясь в другие.

— А это ловко, — оценил Большой Фрэнк.

— Это злой дух, — прохрипел Мармсли, скрещивая ноги. — И мне теперь ещё сильнее хочется в туалет.

— Но всё-таки ловко, правда? — Дэнни вглядывался в трансформирующегося медиума. Огромные брыли уменьшались. Причёска-«улей» втягивалась в макушку. Цвет глаз менялся. На самом деле, это был не столько классический наплыв, сколько та самая хитровыдуманная компьютерная графика, из-за которой такие гении, как Рэй Харрихаузен, остаются без работы.

Губы, которые когда-то принадлежали мадам Лорретте, а теперь уже нет, разомкнулись. Раздался голос. И тоже не её.

— Здорово, парни, — произнёс голос старины Сэма Спраута лицом, которое теперь тоже принадлежало ему.

— Чтоб мне в собачье дерьмо окунуться, — сказал Большой Фрэнк.

— Не надо про собак, пожалуйста. — Лицо Сэма Спраута исказилось.

— Прости, — сказал Большой Фрэнк.

— Сэм, — позвал Дэнни. — Это правда ты?

— Я, — ответило лицо.

— Тогда где ты спрятал деньги, старый ты ублюдок? — спросил Малыш.

— Деньги? Какие деньги? — Лицо выглядело искренне озадаченным.

— Наши деньги, для начала. Да и остальные не помешали бы.

— Мертвецы долгов не платят, — изрёк старина Сэм Спраут.

— Вообще-то, мертвецы не болтают, — сказал Малыш, гадая, как именно это делается. — Определённо не болтают, я весь день об этом твержу.

— Ну, этот мертвец платить не может. Чёрт побери, у меня здесь даже портков своих нет.

Парни молча смотрели на него. И правда, паршиво — остаться даже без портков.

Дэнни почесал подбородок.

— Мы надеялись, что ты укажешь нам путь к своему припрятанному добру. Небось припрятал в каком-нибудь старом ботинке?

— У меня и ботинок-то никаких нет, — отозвался старина Сэм.

— А носки? — спросил Малыш.

— Нету.

— Рубашка? — поинтересовался Большой Фрэнк.

— Нет. Рубашки тоже нету.

— Нет рубашки! — присвистнул Большой Фрэнк.

Мармсли издал сдавленный писк.

— Похоже я только что обмочил свои чертовы штаны, — сказал он.

Дэнни покачал головой.

— Боже правый, — проговорил он. — Старина Сэм остался совсем без штанов, а Мармсли наделал в свои. Должна же быть в этом какая-то мораль.

— А тебе не холодно там, где ты есть, без одежды-то? — спросил Большой Фрэнк.

— Да не, — ответил старина Сэм. — Секс греет.

— Секс? — В четыре голоса переспросили они. В унисон.

— Ну конечно, секс.

— Ты занимаешься сексом там, где находишься? — уточнил Дэнни.

— Ещё как. Всё время. Встаёшь утром — секс, завтрак, снова секс, обед, потом секс, ужин, и опять секс. Ну а перед сном — само собой, секс.

— Черт подери! — воскликнул Большой Фрэнк. — И вот так вот выглядят небеса?

— Да пошли они к черту, небеса, — отрезал старина Сэм Спраут. — Я не на небесах, я перевоплотился в кролика в Гайд-парке.

[1] Это британское слэнговое выражение. В старых деревянных церквях и часовнях на стенах рядами висели довольно длинные, острые деревянные или металлические колышки, на которые прихожане вешали свои головные уборы. Из-за визуального сходства эти вешалки стали метафорой для женских сосков, отчетливо выпирающих сквозь одежду (например, от холода или возбуждения). (прим. переводчика)

[2] Или когда это там было. (прим. автора)