Величайшее шоу за пределами Земли. Глава 2

* * *

Саймон довольно долго пролежал в высокой траве под старыми, раскидистыми дубами, росшими по краю огородов. Он видел всё своими глазами. Слышал разговор Рэймонда с Абдуллой и с изумлением наблюдал, как его приятеля втянуло в недра летающей морской звезды и унесло в глубины космоса.

И вот он остался один-одинешенек, гадая, что же делать дальше.

Он ведь не собирался так позорно сбегать. Не поблагодарив Рэймонда за спасение собственной жизни и всё такое. Но у него, по правде говоря, не было выбора.

Саймон как-то вычитал в медицинском журнале про некое особое химическое вещество в мозгу. В моменты серьезных личных кризисов, например, при угрозе рукоприкладства, этот химикат мгновенно взвешивает все «за» и «против» и решает: стоять ли тебе на своем, и защищаться, или сжать булки и бежать без оглядки. В случае с Саймоном химикат безошибочно выбирал второе.

Так что вовсе он не трус. О нет. Это всё химия. Саймон был уверен, что Рэймонд не затаит на него обиду, когда вернется с Венеры, окутанный славой.

— Надеюсь, он привезет мне какой-нибудь сувенир, — пробормотал Саймон. — Интересно, что они там пьют, на Венере?

Думы о венерианских напитках напомнили ему о земных. И о том, что если поспешить, то можно успеть пропустить пинту-другую в «Веселых садовниках» до закрытия.

— Бум-шанка, — произнес зубастый парень, поднимаясь со своего травяного гнезда и салютуя ночному небу. — Красава, Рэймонд, надеюсь, скоро увидимся.

После чего Саймон отправился домой — быстро сменить рубашку и в паб.

* * *

Вообще, в каждой деревне, как и в любом городе, есть пабы, а есть "пабы". Они охватывают весь спектр питейных заведений: от дешевых зассаных забегаловок с опилками на полу до пафосных лощеных баров с изысканными коктейлями.

На «инфракрасном» конце этого спектра обитают здоровенные пузатые мерзавцы, твердой рукой вершащие свой буйный произвол в прокуренных пивнушках, где фанаты враждующих спортивных брендов колотят друг друга бильярдными киями под грохот Faith No More из музыкального автомата.

На другом, «ультрафиолетовом» краю, расположились благообразные заведения в духе «милочка, вообще-то мы скорее приют для усталых путников, нежели обычный кабак». Здесь невысокие ухоженные дамы средних лет с высокими прическами и блеском на губах проводят время между походами в спортзал и художественной раскладкой подставок под пиво. Они восседают на высоких барных стульях, в то время как их мужья по имени Кит или Тревор пожирают глазами молоденьких барменш, а те без конца опустошают пепельницы и терзают столешницы пахучими тряпками. Кассета с «фоновой музыкой», привезённая хозяйкой из отпуска в Бенидорме, назойливо зудит, доносясь из спрятанных под потолком колонок.

«Веселые садовники» занимали уютную середину между этими крайностями. Энди, хозяин заведения, наливал честную пинту по честной цене, улыбался всем посетителям и приговаривал «Вот и чудно!», когда это было уместно. Обладая тихим, но властным голосом, он сумел завоевать уважение завсегдатаев. Более того, он взрастил в них такой дух товарищества, что в тот единственный раз, когда в пабе чуть не вспыхнула драка, зачинщик под тяжелыми, полными презрения взглядами окружающих мгновенно осознал, что совершил непростительную оплошность, и поспешил ретироваться, чтобы больше никогда не возвращаться.

Под мягким правлением Энди «Веселые садовники» наконец-то начали процветать. Впервые за свою долгую и насыщенную историю паб стал приносить реальную прибыль.

Предыдущий хозяин, исчезнувший в ясную полночь, по мнению местных, происходил из династии потомственных отравителей колодцев. И в итоге, как гласят местные легенды, с ним приключился печальный инцидент, в котором фигурировали цемент и глубокая вода.

Пивоварня сделала на Энди ставку. И он не собирался их подводить.

* * *

Впрочем, справедливости ради стоит отметить: при всей безупречности нынешнего управления, само здание «Веселых садовников» отнюдь не являлось воплощением красоты и вечной радости.

О, нет, нет и нет.

С точки зрения тех, кто придерживается немодного ныне убеждения, что одни вещи всё же лучше других, а также тех немногих, кто еще способен уловить разницу, золотой век британского паба, похоже, скончался вместе с королевой Викторией.

Среди множества книг, которым никогда не суждено увидеть свет, есть и труд под названием «Великие пабы двадцатого века». Её напишет человек, помешанный на стиле «под Тюдоров».

Псевдо-Тюдор!

Бесспорно, всё пошло наперекосяк именно со смертью королевы Виктории. История учит нас: когда бездарные архитекторы пасуют перед неопределенностью настоящего, они неизменно ищут спасения в грезах о прошлом. Именно так и поступали архитекторы эдвардианской эпохи, нанятые пивоварнями.

Псевдо-Тюдор!

«Веселые садовники» были как раз таким «псевдотюдоровским» заведением. Пабу слегка «подтянули фасад» вскоре после Первой мировой войны.

Реновация заключалась в том, чтобы выкорчевать все панели красного дерева и перегородки из травленого стекла, а всё пространство вдоль, поперек и по диагонали зашить просмоленными железнодорожными шпалами. Ходили даже слухи, что заведение хотели переименовать в «Дик Турпин».

Но всё это дела давно минувших дней. Мало кто из ныне живущих помнил паб в его прежнем обличии. Завсегдатаи принимали его таким, какой он есть: тихой гаванью с отменным элем, доброй компанией, душевными беседами и полным отсутствием музыки. Собственно, большего и не требовалось. На эстетику им было наплевать.

* * *

Саймон был завсегдатаем «Веселых садовников», и на эстетику ему тем более было плевать. Он выбрался из переулка, ведущего от огородов и его дома, пересек Кинг Нептун Роуд и подошел к пабу.

Просмоленные шпалы, облупившаяся штукатурка, дряхлые каретные фонари и вывеска, державшаяся на одной петле.

— Дом, милый дом, — произнес Саймон.

Он вошел через распашные двери, пригнул голову под «балкой-о-которую-чужаки-разбивают-черепа» и бочком двинулся к стойке.

Завсегдатаи, увлеченные веселой беседой, на мгновение умолкли, чтобы насладиться походкой Саймона. Просмаковав это зрелище и найдя его весьма занятным, они вернулись к своим дискуссиям, обменявшись мнениями: мол, зубы у парня, может, и добрые, а вот походка — вихлявая. А вихлявая походка у столь юного создания, по правде сказать, зрелище не из приятных.

Саймон перестал пробираться бочком и взгромоздился на свой любимый барный стул. Энди улыбнулся Саймону, и тот ответил трактирщику тем же.

Энди был среднего роста — что бы это ни значило. Выглядел он щеголем: отглаженная рубашка, безупречные стрелки. Голова древнегреческого бога на теле молодого британского бизнесмена. Сплошные вопросы без ответов. И борода.

— Добрый вечер, Саймон, — сказал Энди. — Новый парик?

— Нет, спасибо. Просто пинту «обычного», пожалуйста.

— Пинту «обычного». Хорошая мысль. — Энди задумчиво оглядел ряд пивных кранов. — Ты сказал пинту «обычного»?

— Именно.

— Давай-ка уточним. Это то «обычное», которое ты заказываешь первым делом? Или то «дорогое обычное», когда за тебя платит кто-то другой? Или дешевая «Смерть от сидра», которой ты надираешься под конец вечера, когда деньги на исходе?

— То «обычное», которое я обычно заказываю, как только прихожу.

— Но ты обычно не приходишь так поздно.

Саймон погладил свой мужественный подбородок. — Понимаю, к чему ты клонишь. Знаешь что? Пожалуй, выберу «дорогое обычное», которое я заказываю, когда меня угощают.

— Точно уверен? — Энди приподнял бровь.

— Абсолютно.

— Боюсь, оно закончилось, — сказал Энди.

— Тогда дешевую «Смерть от сидра».

— Тоже закончилась.

— А как насчет того «обычного», которое я обычно заказываю, когда только прихожу?

— Это есть.

— Тогда пинту его, пожалуйста.

— Вот и чудно. — Энди подставил стакан под кран помпы и налил добрую полную пинту. — Не видел сегодня Рэймонда? — спросил он Саймона.

— Нет, сегодня не видел. — Солгав, Саймон украдкой глянул в зеркало за стойкой: не стала ли и его улыбка вихлявой. Нет, зубы стояли ровно.

— Жаль. — Энди пододвинул Саймону пинту. — Просто сегодня утром на его имя по ошибке пришла посылка. Я подумал, может, ты передашь.

— С удовольствием. — Саймон выудил пятифунтовую купюру.

Энди ловко выхватил ее. — Вот и молодец. Видишь ли, жена приняла доставку, а на посылке не было марок, пришлось заплатить почтальону. Я вычту расходы из этих денег, а ты заберешь их у Рэймонда, когда отдашь сверток. Твое здоровье!

— Твое здоровье. — Саймон пригубил пинту. — Вообще-то я обычно такое не пью, — заметил он.

Энди вернулся от кассы с горстью медяков. — Что-то не так?

— Нет-нет, — отозвался Саймон, — все просто замечательно.

— Вот и чудно. — Энди скрылся где-то под стойкой.

— Вечер добрый, Саймон. — Голос донесся с другого конца бара, от Дика Годольфина. — Новая шляпа?

— Я отсылаю вас к ответу, данному мною ранее, — изрек Саймон сугубо министерским тоном.

Энди снова показался из-за стойки, на этот раз с увесистым свертком в руках. Он водрузил его на стойку рядом с пивом Саймона.

— Прошу.

— Благодарю, — снова отозвался Саймон.

— Вот я всегда гадал, — сказал Энди, — почему оппозиция вечно тратит половину времени, отведенного на вопросы премьер-министру, выясняя его расписание на день?

— А-а. — Саймон блеснул своими безупречными зубами. — У меня есть теория на этот счет. Полагаю, они надеются, что если долбить его одним и тем же вопросом, в один прекрасный день он просто сорвется и ляпнет: «Сегодня утром я совещался с коллегами по кабинету, а в обед мне спустили голую филиппинку в плетеной корзине прямо на мой достопочтенный орган. О черт, что это я? Я подаю в отставку!»

— Думаешь, на то и расчет?

— Вне всяких сомнений. — Саймон допил пиво.

— Повторить? — спросил Энди.

— Кажется, я нынче неплатежеспособен, — сказал Саймон. — У Рэймонда здесь все еще открыт счет?

— Само собой. Буквально вчера полностью рассчитался, так что его кредит снова — двадцать пять фунтов. Это единственный паб в округе, где ему еще оказывают такую честь. Привилегия, которой он, к счастью, пока не додумался злоупотребить.

— Да он бы и не стал. Тогда плесни мне пинту за его счет.

— А вот и не плесну. — Хозяин с профессиональным видом тряхнул седой бородой. — Доверие — это дверь, которая открывается в обе стороны, знаешь ли.

— Еще как знаю. — Саймон притворно отшатнулся. — Но разве я не лучший и преданнейший друг Рэймонда?

— Сдается мне, ты вообще его единственный друг.

— И разве я только что не оплатил почтовые расходы за его посылку — в точности так, как и поступил бы лучший и преданный друг?

Седая борода согласно заходила вверх-вниз.

— То-то и оно. Так что не пытайся вбить клин между закадычными друзьями. Запиши на мой счет и повтори, будь добр.

— Вот и чудно, — сказал Энди, забирая у Саймона стакан. — Кстати, что ты там пил?

— Я возьму «Смерть от сидра», — встрял Дик Годольфин, внезапно возникший у Саймона под боком. — Раз уж мой дружище угощает.

— Если бы я только мог, — отозвался обладатель свежеиспеченного кредита в двадцать пять фунтов. — Но даже если б и мог — черта с два бы угостил.

Годольфин пробормотал пару цыганских проклятий и приготовился в очередной раз платить за себя сам.

Дик был штатным брэмфилдским цыганом-браконьером. В каждой деревне должен быть такой. Это традиция, древний устав или просто заезженное клише. Дик был мал, смугл и страшен собой. Он носил вощеную кепку и твидовый пиджак — ансамбль, который вполне соответствовал случаю, чего нельзя было сказать о его физиономии, — и обладал парой глаз, которые, по выражению Лоуренса Аравийского, «зияли чернотой, точно дырки от мочи в сугробе».

У Дика была жена, вечно на сносях, и борзая, которая вечно пыталась оприходовать его ногу.

Он обитал в вампирском мире, что лежит между закрытием паба и рассветом. В эти нечестивые часы он выбирался на промысел со своей борзой на ноге, чтобы собрать кровавую жатву в кроличьих угодьях.

Не обращая внимания ни на время года, ни на погоду, ни на таблички «Посторонним вход воспрещен», Дик, прихрамывая, брел по пустошам и холмам, разгоняя отары овец и вселяя страх божий в создателей кругов на полях. В удачную ночь он мог принести до четырех жирных кроликов, за каждого из которых можно было выручить около фунта у местного мясника.

Среднестатистическому горожанину такой способ заработка на жизнь показался бы невероятно тяжким. Но что горожане вообще смыслят в сельской жизни?

Да ровным счетом ничего.

Дик был последним из вымирающего племени. Ну, или одним из последних. И он считал своим священным долгом поддерживать старый добрый деревенский уклад, который без таких, как он, сгинул бы навсегда — вместе с ручным плугом, жильем «в придачу к работе» и правом сквайра выбирать себе любую деревенскую девственницу в каждый месяц, в названии которого есть буква «р».

Так и перебивался он своим скромным ремеслом, имея в подспорье лишь фунт за пристреленного кролика, пособие по безработице да увесистую еженедельную стипендию от Общества по сохранению сельских промыслов.

Благослови тебя Господь, Дик Годольфин.

— Отвали, Дик, — сказал Саймон. — И убери свою собаку от моей ноги.

— Фу, Бродяга, — скомандовал Годольфин. — К ноге.

— Держи, — сказал Энди, передавая Саймону очередную пинту. — Распишись-ка вот на этой картонке, будь добр.

— Я распишусь сразу за все двадцать пять фунтов. Не хватало еще завалить всю твою кассу ворохом пивных подставок.

— Вот и чудно! — сказал Энди. — Тебе повторить, Дик?

— Повторить, — ответил Дик.

Саймон пригубил вторую пинту и принялся украдкой коситься по сторонам. Почти все завсегдатаи были в сборе, оккупировав любимые углы на скамьях в стиле псевдо-Тюдор или низких табуретах с гнутыми ножками «под королеву Анну». Другие выстроились вдоль барной стойки, рассуждая о том о сем. Секс и скандалы. Войны и слухи о войнах. Обо всем и ни о чем — обычное дело для пабов.

Саймон наблюдал за ними. Фермер Долговязый Боб, разводивший кур, чья голова вечно скрывалась за той самой балкой, о которую вечно бьются лбами чужаки, выходя из мужского туалета, оглушительно хохотал в компании музыкантов местной рок-группы «Римская свеча» (имелся в виду нераскрывшийся парашют, а не фейерверк); Дэйв Вояка, служивший по части очистки моторных масел, сгорбился над тройной порцией водки, грезя о гонках в Бруклендсе; Писака, который, судя по всему, зарабатывал на хлеб сочинительством, хотя никто никогда не видел его книг в магазинах; две надушенные кассирши из супермаркета на Хай-стрит. И так далее, и тому подобное.

Саймон знал их всех — многих еще со школьной скамьи. Все те же лица. Все те же шуточки и, на милость Энди, все те же заказы выпивки раз за разом.

Но сам он сидел здесь уже другим. Он видел, как его лучшего друга утянула на Венеру летающая морская звезда. Теперь он уже никогда не станет прежним.

Вот он сидел, потягивал пиво и прикидывал в уме, как бы повыгоднее распорядиться знанием, доступным ему одному. С таким сокровищем нужно было обращаться бережно. Если удастся убедить какую-нибудь воскресную газетенку поверить в его историю, можно сорвать солидный куш. С другой стороны, куда вероятнее было прослыть законченным психом.

Саймон погрузился в глубокие раздумья.

И тут получил увесистую затрещину по уху.

— Ой! — взвизгнул он, сползая на пол.

Внезапная тишина, вызванная столь вопиющим нарушением общественного этикета, столь же быстро сошла на нет, как только стала ясна причина. Это была Лиза, многострадальная подружка Саймона, и поскольку она раздавала ему тумаки более или менее регулярно, даже Энди смотрел на это с безразличием греческой статуи. Впрочем, он все же решил вмешаться, когда она занесла ногу для пинка.

— Девять часов! — взвизгнула Лиза, пока завсегдатаи возвращались к своим веселым беседам. — Ты обещал прийти в девять!

В голове Саймона, прижатой к полу, сладостно отозвалось некое эротическое воспоминание. Но поскольку его лицо в данный момент подвергалось бесцеремонному вниманию ищейки Дика, он был не в том положении, чтобы озвучить красноречивое оправдание.

— Я целый час проторчала в этой чертовой плетеной корзине! Моя задница теперь похожа на бифштекс на гриле!

— Убери пса от моего лица, Дик, — прохрипел Саймон.

— Место, парень, — бросил браконьер. — К ноге.

Саймон с трудом поднялся, расплываясь в виноватой улыбке.

— Лиза, я думал, мы договорились встретиться здесь. Я еще удивлялся, почему ты опаздываешь. Я как раз собирался к тебе.

— Ах ты лживый... — Лиза попыталась замахнуться ногой. — Дик, убери свою чертову псину от моей ноги!

— Лиза, послушай, пожалуйста, — Саймон выплюнул курчавый собачий волос. — Возникли непредвиденные обстоятельства. Мне очень жаль.

— Очень жаль? — Лиза раздула ноздри. Прелестные были ноздри, надо сказать. И располагались они именно там, где им и подобает — под изящным носиком на милом личике, обрамленном водопадом роскошных каштановых волос. — Что это за вонь? — спросила она.

— Вонь? Какая вонь? — Саймон принялся суетливо обмахивать себя руками.

— От тебя, — отрезала Лиза.

Завсегдатаи у стойки начали принюхиваться. И хотя избиение Саймона само по себе никого особо не впечатлило, упоминание плетеной корзины и задницы уже подогрело интерес. А уж разговор о запахах окончательно их зацепил.

Зацепил, как крючок рыбу.

— Рыба! — воскликнула Лиза. — От тебя разит рыбой!

— Рыбой? — переспросил Саймон. — Вовсе нет.

— Разит, — подтвердил Энди. — Я еще когда ты вошел, заметил. Но я, разумеется, слишком вежлив, чтобы упоминать такое.

— Нюх-нюх-нюх, — пошло по пабу. — Рыба, рыба, рыба, — зашелестели голоса.

— Это не я! — взвыл Саймон. — Это собака Дика!

— Да нет, парень, воняет именно от тебя. — Браконьер наклонился почти вплотную, оценивая густой дух, исходящий от Саймона. — От тебя разит рыбой. За версту.

— Причем свежей, не мороженой, — уточнил хозяин заведения.

— Ах ты грязный извращенец! — Лиза прицелилась и врезала Саймону по голени. Ножка у нее была что надо. Изящная юная ножка, расположенная в положенном ей месте. Обутая в белую кожаную туфельку с острым носком и на трехдюймовой шпильке. Саймон запрыгал на месте, оглашая бар воплями.

— Может, это часть номера Саймона? — предположил Долговязый Боб, птичник, выглядывая из-под балки и ухмыляясь в сторону бара.

— Номера? — слово пошло гулять по бару под аккомпанемент пожиманий плечами.

— Номера? — переспросила Лиза громче остальных. — Что это еще за номер?

— Тот самый, который они с Рэймондом репетировали, когда я проходил мимо огородов. Ну, та дрянь, которой мимы вечно докучают публике. Знаете же, о чем я. — И Долговязый Боб принялся изображать означенную пантомиму.

— Недурно, — отозвался один из «Римских свечей». — А можешь показать ту, где вроде как идешь, но остаешься на месте?

— О, это я могу, — откликнулся кто-то еще. — Проще простого.

— А я умею жонглировать тремя дохлыми кроликами, — сообщил Дик Лизе. — И при этом балансировать пинтой лагера на конце своего чле...

— Саймон! — взвизгнула Лиза. — САЙМОН!

Но Саймона и след простыл. Особое химическое вещество в его мозгу приняло очередное молниеносное решение.

Посылка Рэймонда исчезла с барной стойки, и всё, что теперь напоминало о недавнем присутствии Саймона, — это недопитая пинта, долговая расписка, разъяренная подружка с ищейкой, снова пристроившейся к её ноге, полдюжины взрослых мужиков, пытающихся выбраться из воображаемых телефонных будок, и въедливый запах рыбы.

Что, если вдуматься, было совсем немало.